Феномен контролированного эхо

Mircea Nedelciu | November 01, 2008
Critic: Georg Aescht
Translated by: Vitalie Diacenco

 

Феномен контролированного эхо

Стакан из толстого стекла, с отбитыми краями, наполненный белым вином, желто-маслянистого цвета, яркий свет настольной лампы, стопка белой бумаги, шум открываемых и закрываемых кранов передаваемый через трубы на весь этаж, приоткрытая дверь, коридор, другая приоткрытая дверь видна через первую, в прихожей Корнелия обсуждает что-то со своей коллегой по работе. Часть ее колена, иногда ее нос и лоб, иногда часть предплечья занимает то высокое и узкое пространство, открываемое дверью. Их голоса доходят иногда до тебя, но лишь как отдельное гласное на более резких тонах, иногда доходит даже целое слово, бессвязное, неподдающееся расшифровки. И это весь мир, значит, но только мир видимый через вот такое пространство, расчлененный на куски, бессмысленно, бессвязно. Неожиданно одна из дверей закрывается. Понятно. Теперь перешли к более острой клевете, к такой, что передается лишь в узком кругу. Взгляд надолго останавливается на двери. «Да ты просто крыса, дорогой, - сказал Художник,  - серая крыса с испуганными глазами. Садишься в свое кресло, перед тобой бумаги, но ты их не станешь грызть – читая или решая – ты ищешь в них дыру, куда бы спрятаться как можно быстрее. Кофе будешь? Давай сварим кофе! Или боишься за свои артерии? Лучше не говори мне это, ибо, когда я услышу впервые от тебя эти слова, тотчас же вышвырну вон! И знаешь как? Сделаю из тебя тюк и выкину в окно. Но я буду добрым, потому что мы на первом этаже. Я буду добрым, еще потому что знаю, что до этого ты был бродячей собакой, а стал ты крысой, потому что тебя не забрали на живодерню. Живодеры забыли о тебе! И тогда ты представил себе, что все так и пройдет, что ложечка сахару тебе хватит?»

          Ты его слушал как обычно, едва сдерживая смех и рассматривая очень внимательно одно из его картин большого формата, едва только начатую. Ты знал, что это выводит его из себя. Разгадки некоторых его секретов ты находил как бы само собой, без его разрешения, и позднее, когда картина была уже готова, ты ему говорил: «Знаю, как ты это сделал, ты махнул кистью так, а потом эдак!», - тогда он взрывался, называл тебя шпионом, считал себя обделенным. Но бывало и так, что, хотя ты и рассматривал очень внимательно картину в разных ее стадиях становления, тебе не удавалось разгадать его секрет, и он бывал бесконечно счастлив, казалось, что он в стократ счастливее, чем после самой удавшейся экспозиции.

          В двадцать пять минут четвертого дверь кабинета открывается и острый нос, выдвигаемый вперед, и хорошо знакомый всем кто работает в этом отделе, появляется в проеме, «ну что ему еще надо, почти половина четвертого, пора уходить домой?». Чуть приплюснутый приоткрытой дверью взгляд не останавливается на собранные бумаги – значит это не взгляд начальника, он ищет что-то и, нашедши, вдруг засиял, кажется, еще минуту и  засмеется:

           - Товарищ Григуца, будь добр, задержись на минутку. Нужно поговорить. Договорились?

           - Да, конечно…

          Но дверь быстро закрывается. Почему именно сейчас, он что, до сих пор не мог сказать, что ему надо было? Остальные одеваются, женщины рассматривают свои рожицы в зеркальцах, вынутые из выдвижных ящиках. Половина четвертого. Все прощаются поочередно, более или менее двусмысленно.

           - “Out of graces, back in graces!” – говорит последний из тех, кто уходит, в шутку сделав глубокий реверанс.

          Пробуешь вино и корчишь гримасу. В этом деле ты не большой знаток, но, оттого что не очень знаком с этим пойлом (некоторые считают, что оно может быть анализировано как произведение искусства, просто на-просто используя  большинство эстетических принципов), от того, первое впечатление остается, как обычно, нехорошим. Наводишь порядок на рабочем столе, двигаешь бессмысленно настольную лампу то туда, то сюда, ища оптимальную позицию, и вновь твой взгляд фокусируется на желтеньком вине и на не очень элегантном стакане, что его обрамляет.

То было вино красно-темного цвета, почти черное, вино из почти забытых персональных запасов администратора. Фатаке воспользовался случаем и, чтобы отблагодарить его, начал длиннющую дискуссию о том, что означает настоящее качество такого вина, дегустируя, выставляя напоказ свои знания винодела,  администратор же (еще стоя и  чуть наклонившись вперед) диву давался, несмотря на некоторые допущенные неточности. Ты был еще во власти удивления от приглашения товарища Фатаке сесть за его столик. Ты пробовал поддержать разговор, подтверждая, конечно же, слова Фатаке. Триеску тоже подыгрывал ему все время, играя роль дурака и задавая наивные вопросы о виноделии. Спустя некоторое время администратор, попросив прощения и давая понять, что у него полно работы (после этого и впрямь он прогулялся около получаса по залу, наблюдая за кельнерами, делая жестами замечания или ругая их про себя) удалился. Фатаке продолжал еще некоторое время говорить на тему вино (ты вместе с Триеску продолжали слушать с остервенением, делая знаки одобрения, восклицая “великолепно!”), потом пошли его путешествия по заграницам, женщины, евреи, канканы. Иногда и вам предлагалось рассказать анекдот, и вы простодушно радовались, когда он смеялся от души, но как-то не впопад с шуткой.

          Все это теперь надо изложить на бумаге - и уже настольная лампа не так уж хорошо светит, все тело непонятно от чего чешется, конспиративно закрытая дверь выводит из себя, а вино имеет ужасный вкус.

           - Когда же ты, наконец, сможешь взять пару дней выходных, не отпускных, а просто так, с потолка, чтоб пройтись со мной по Карпатам? Может, жена не разрешает?

           - Скоро, очень скоро, но сейчас не могу!

           - Хочешь посмотреть пару фотографий? Я тебе говорил, что купил деревянный домик? Всего лишь за три тысячи. Правда не в центре села и люди уже переселились. Наверное, они бы его просто оставили, так что они были рады, что нашелся чудак, готовый заплатить за него даже три тысячи!

Видишь, как он наводит порядок у себя на деревянном, грязном столике расставляя две чашки, пепельницу, сигареты, выключая одну лампочку, включая другую; «Да он же маньяк!» - говоришь сам себе и пытаешься представить его себе там, в деревянном домике, с земляным полом, представляешь, как он терпеливо зажигает огонь, возможно, даже восхищаешься им, из-за его непрерывного, почти ритуального соприкосновения с материей, наблюдаешь все время на его лице ту радость, что тебе недоступна.

 - Отдал пленку на проявку, завтра будет готова и, потом, возьмусь за фотографии; нашел отличную бумагу – венгерскую – с суперовым контрастом. Или, может быть, лучше рассказать тебе, что я ел вчера? Хочешь, я тебе это расскажу?

 - Нет!

 - Ну, давай, старая крыса, я тебе расскажу об этом – был настоящий банкет!

Было все труднее и труднее остановить его и спросить, заставить его поговорить о том, что мучит тебя.

В конце концов, дверь кабинета открылась снова (ты был один, курил, и было уже без двадцати четыре) пропустив вперед тот потешный нос (тем потешней, что это был нос начальника), потом всего Бенку и его жуликоватую улыбку, готовую в любую минуту превратиться в непробиваемую маску.

 - Товарищ Григуца, - сказал он, садясь, и приглашая и тебя сесть (на работе ты Григуца или товарищ Григуца, для девушек, пока ты был еще в холостяках, ты – Григ, в паспорте ты – Грегор Вранка, в университете – «Нравится - не нравится, спи Грегор красавица», дома, Корнелия называет тебя тоже Григ), вот почему я попросил вас задержаться, надеюсь, вы не очень торопились?...

 - Да, нет.

 - Так... помните тот случай с товарищем из министерства, с Фатаке, в городе Сибиу, когда он напился, наломал дров, когда заплатили вы с товарищем Триеску?

 - Да, конечно, но…

 - Вот, что я вас попрошу, не поймите меня неправильно, Триеску уже сделал это, напишите несколько листков, но чтоб было точь в точь!

 - Простите?..

 - Знаете    … но, только, попрошу, поймите меня правильно, вы ведь интеллигентный  человек… мы должны эээ… собственными силами… понимаете? то есть… таких индивидов, которые… через знакомых, настоящих или мнимых, понимаете?.. особа, видишь ли!.. ну и что, что он работает в каком-то министерстве, а мы нет? Точь в точь как было… без сочинения или черт знает еще чего… вы же меня понимаете?

 - Да, но…

 - Понимаю, но вам нечего бояться, никто ничего не узнает и даже не надо подписывать эти бумаги, вы просто напишите точь в точь как было, и все. Хорошо? Сделаете? Товарищ Григуца? Скажите хотя бы слово!

 - Я бы смог, но…

 - Вот как мы сделаем, вы пойдете домой, но только очень вас прошу, хорошенько все обдумайте, ну вы понимаете, вспомните все как было и напишите. Две, три страницы, не больше. Договорились?

Он говорил очень тихо, почти шепотом, хотя в кабинете никого не было и возможно и в ближайших кабинетах тоже, притом нагнулся так сильно через стол, а ты пытался отстранить от него сигарету, то есть, чтобы дым не беспокоил его, но он, хотя и не курящий, даже не обращал на это внимание и, в конце концов, ты согласился.

Но… только все это пусть останется между нами, мы поняли друг друга, не так ли? Никто ничего не знает! – сказал он, пожав тебе руку и отпустив.

Он задерживался еще на некоторое время, надо было доработать что-то. Возможно, это была просто отговорка, чтобы избежать выйти в одно и тоже время.

Снаружи, на улице, воздух, очищенный дождем, поднял твое настроение, но только не надолго и точно не на весь оставшийся день. Не было никакой охоты думать о вдыхаемом воздухе. И вдруг тебя осенило: а почему бы тебе не позвонить Художнику? Ты не был уверен дома ли он, или нет; ты знал что он уезжал на несколько дней в Карпаты, но тебе нужно было перекинуть с кем-нибудь пару слов. Тебе захотелось услышать его произнесенные полушепотом рассуждения – нереальные, комические. После того, как он поднял трубку телефона, и ты направился к нему, ты уже думал о том, как спросишь его прямо: «Что мне делать, если один маленький начальник предлагает сделать подлость большому начальнику?» - и как, после этого, будешь наслаждаться его белибердой. Но сейчас надо было ждать удобного случая.

«- Коллега моей жены по работе, решила отпраздновать не знаю сколько там лет совместной жизни, они что-то вроде новых румынских, так вот, они решили устроить party. Ты только послушай их – party! Мать их! А жена мне и говорит: «Надень костюм и пошли на party». Вчера весь день я был в поезде и, когда речь заходит о костюме, я обычно взрываюсь, но, расслышав слово party, расхохотался и пошел. Был голодный как волк, да ты же знаешь, что значит путешествовать десять часов поездом. Если хочешь еще кофе, кофейник там!

Новая картина, над которой работал он, казалось скоплением маленьких, бесформенных домиков, улица на окраине города или дома предназначенный сносу. Большое количество разноцветных геометрических пятен собиралось вокруг чего-то вроде белого квадрата, занимавший весь центр и похожий на открытое окно, внизу же окна две веточки в цвету робко пересекались. Вне кадра. Художник один говорил, метался, смеялся. Ну разве можно было его сейчас тревожить, задавать вопросы, направлять ход его мыслей в моральную сторону твоих действий? Как можно было заставить его говорить трезво о твоем шефе – Бенку – руководителя одной из самых важных партийных учреждений, слушать его разглагольствования, на свой манер, о тех двух-трех страницах, в которых ты должен был написать донос на коллегу твоего шефа по министерству?

       Нельзя отвергать, что тогда Фатаке напился в стельку, что послал к черту кельнеров, что хотел было завязать драку с какими-то рабочими, выпившие за соседним столиком, что показывал всем, «кто он такой», размахивая удостоверением; вы с Триеску конечно же пытались остановить его,  вам осточертев, как бы внезапно, этот большой начальник Фатаке, но, чтобы так внезапно, нанести ему удар в спину, на это еще надо было решиться. Правда, после ссоры с официантами, на столе появился довольно таки длинный счет – все быстро забыли что, вино было принесено администратором и подарено вам, Фатаке отключился, администратора было не найти, пришлось заплатить вам с Триеску весь заказ, а это совсем не означало, что Фатаке заставил вас заплатить им выпитое.

          Дверь снова открывается, чуть больше на этот раз, и подруга Корнелий заходит попрощаться с тобой.

          - Как у тебя дела, Григ? – спрашивает она и ты, пожимая плечами, виновато улыбаешься, но ей не понять вину на твоих губах, так что она и не замечает ее. Опять работаешь? Станешь философом, парень! – продолжает она, и ты смеешься, чуть сдержано, как и должен смеяться тот, кто уже стал философом, но, не имея возможности отвергнуть это, вынужден признаться в достигнутом.

Корнелия смеется тоже, возможна это была удачная шутка. Или, может быть, они вместе договорились подшутить над тобой, кто знает? Поднимаешься, говоришь до свидания этой девушке, вместе с которой ты учился на одном факультете, но имя которой ты забыл, провожаешь ее вместе с Корнелией до двери, возвращаешься к себе, опять пробуешь белое вино, вспоминаешь как, после обеда, в мастерской Художника, вместо того, чтобы слушать, вместо того, чтобы сделать шаг в неизвестность, как ты себе и обещал идя туда, вместо всего этого ты идиотски смотрел на картину сзади него.

«- И она нашла в каком-то идиотском журнале или может у моих блестящих собратьев из Ассоциации Артистов модель вечернего платья, которое превосходно шло и к ее тупости и к ее телу одновременно. Давно не видал что-нибудь более безобразнее, так что, моментально настроение поднялось и я атаковал деликатесы. Ах ты, канцелярская крыса, если бы ты только видел, чем они лечатся после десяти лет замужества! Foie gras! Первоклассный паштет! Пальчики оближешь! Я почти уверен, что ей бы подошло еще и колье из foie gras, надо было ей предложить! Но ты бы посмотрел на них, как они поднимали мизинцы, когда пробовали этот деликатес! Одно загляденье! Подожди, кажется, у меня где-то есть кассета с песнями Жака Бреля, я ее сейчас поставлю, ты послушай как он говорит: „Les bourgeois/ C'est comme les cochons,/ Plus ça devient vieux,/ Plus ça devient bête! О разговоре и нечего сказать! Даже посмеяться над ними и то грех! Их просто-напросто надо увидеть! Где, черт их подери, прячут они все эти «достоинства» в юности, я не могу понять, хоть убей!

Магнитофон выл какую-то мелодия на французском, и ты видел Художника с его философски-циническим видом, наблюдавший за текстом, смеявшийся сам с собой, балдея, и в то же время говоривший:

«- Кстати, дорогой мой, на этом балу присутствовали еще и боги и богини. Здесь была и Звонкая Монета, и Квартира (четырехкомнатная в сопровождении Виллы с драгоценным колье из внутренней лестницы), Собственная Машина, Паспорт со Столичной пропиской, Загранпаспорт, Поездки и Заграничные Родственники и много других маленьких божков. Они невидимым образом вмешивались в элитный разговор сожителей, а те не переставали поклоняться им.

 - А эту как ты назовешь? – спросил ты, перебивая его тираду и указывая на картину сзади него.

 - Наверное, эту картину я назову «Улица Эхо», она так и называется и находится где-то в пригородной зоне и, кажется, предназначена на снос.»

Пытаешься вновь сосредоточиться на листке бумаге, все еще белом.

Как бы написать этот текст так, чтобы Бенку не мог им воспользоваться? Можно сделать из него что-то вроде бумеранга? И, как можно написать так, чтоб  было точь в точь как было, на котором так настаивал директор? А может этот точь в точь как было и возымеет эффект бумеранга? Как можно написать его и остаться как можно более неизвестным? Как все-таки начать и как закончить это письмо, но так, чтобы было всем понятно, что ты в корне не согласен с Бенку и единственная причина, почему ты это пишешь – это чтобы избежать побочных эффектов? А что если просто не написать ничего («Я не могу этого сделать, товарищ Бенку!») и пойти завтра с поднятой головой на роботу? Интересно, что бы произошло? Он бы улыбнулся ехидно («Нет, так нет, товарищ Григуца!»), но у вашей организации филиалы по всей стране и возможно буквально через несколько дней надо будет послать кого-то в другой конец страны – в Бая Маре или в Орадя или в Клуж – на пять-шесть месяцев, тогда Корнелия начнет рожи корчить («ну, почему ты всегда поступаешь не как надо, дурачина?»), если не брать в расчет и другие маленькие неприятности. С другой стороны, для оправдания подлости достаточно всех этих предлогов? В конце концов, любому поступку можно найти сотню оправданий, сам Бенку дал тебе хороший пример, а Триеску не упустит шанс поддержать. Он не изображает из себя героя. А разве так уж и нужны в истории (одной семьи или одного предприятия) герои? Появление героев, конечно, так же обусловлено. Что такое повседневный героизм и каковы его последствия? И, в конце концов, где твои знаки отличия героя? Ты что, забыл капризы Корнели, твой долг в банке за квартиру, твою боязнь быть откомандированным куда-нибудь далеко от дома? Ты что, шутишь? И даже если бы ты махнул на все рукой, ты же обещал, ты обещал написать эти две-три страницы, было бы морально сейчас идти на попятную? Давай, Григуца, не капризничай, возьмись за дело. Ты что, думаешь, если сам по профессии бухгалтер, то знаешь все, что происходит на свете? И, к тому же, даже Художник, после того, как ты ему все рассказал, говорил тебе написать.

«- Да, напиши ты, товарищ крыса, письмо этому, что просил эту херню и начни прямо так: «Мать твою!», а в конце напиши тоже самое. По мне, так это самое подходящее предложение для таких случаев. Само совершенство, не говоря уже о стиле!»

 - А как насчет Корнелии?...

 - Да. Чуть было не забыл – напиши это письмо в двух экземплярах и отправь ей одно, понимаешь?»

Для него этот случай яйца выеденного не стоил и он начал мыть кофейные чашки. Потом повернул их верх дном, чтобы вода стекла и вернулся к картине.

«- А знаешь, я тоже задался вопросом, почему все-таки Городской Совет назвал эту улицу - Улицой Эхо. И так и не нашел ответа. Пусть меня разрежут на куски, но я не знаю ответа. Но, подсознательно, продолжаю думать об этом; ты только посмотри, как чередуются краски от центра к краю!»

«- Да, ответил ты, но это всего лишь растушевка, ты ведь сделаешь и раму для этой картины, не так ли?»

И тут он разбушевался на полною катушку и накричал на тебя:

«- Ну конечно, я сделаю раму! Я сделаю раму, выставлю ее и найдется и дурак, который купит эту картину, повесит у себя в гостиной и будет кушать под ней foie gras или жаренную картошку. Так пойдет?»

«- Да, так пойдет, - ответил ты ему, - а что-нибудь новенького из дисков у тебя нет?»

Ничего нового у него не было, так что и дальше вы слушали Жака Бреля.

Корнелия шумит чем-то в ванной. Ты угадываешься по потушенному свету, что она направляется в спальню и хочешь, чтобы она поговорила с тобой. Она, возможно догадавшись о твоих мыслях, открывает дверь и спрашивает:

 - Ты не идешь спать?

 - Нет еще, спокойной ночи!

 - Спокойной ночи!

Достаточно и этого. Весь мир в погоне за информацией – всегда и в любой форме.

 - Эффективно жить значит жить с соответствующей информацией, говорил Художник, через несколько минут после того как, успокоившись, цитировал из классиков кибернетики. Все трагедии старого мира исходят, в конце концов, из отсутствия соответствующей информации. Если бы Ромео получил своевременно письмо священника, не покончил бы жизнь самоубийством перед тем, как Жульета пришла в себя. Драма закончилась бы happy-end-ом. Но что стало бы тогда с текстом Шекспира? В чем была бы его ценность?

Ты был изумлен. Никогда еще ты не видел Художника пытавшегося оправдать себя каким-то образом.

В принципе, сегодня, такая драма просто невозможна. Один телефонный звонок, телеграмма, часовой перелет и все бы стало на своих местах.

Возможно это и так, но ты не знаешь где сейчас Фатаке –

кажется, он уехал из города – шансов поговорить с ним до завтрашнего утра – ноль, и, в конце концов, предупреждая его, разве ты решишь свою проблему?

«- Но кто решает, какая информация соответствует моей проблеме, а какая нет?» - продолжал он и прогуливался по мастерской, то включая свет в одном месте, то выключая свет в другом.

В конце концов, ты попрощался с ним и ушел.

Стало тихо, все в доме успокоилось и даже с улицы не доходил никакой шум. Царевна-ночь начала господствовать. Пьешь еще один глоток вина и, вдруг, его кислота как будто током пронзает тебя: Бенку, кажется, ничего не знает об истории с девушкой. Если бы он знал о ней, он бы не преминул напомнить, чтобы ты не забыл добавить и это.

       Не за долго за полночь, после того как, с трудом, вы затолкали Фатаке в его комнату и вернулись в вашу по тому же коридору, вы услышали крик. Вы тотчас же вышли. Там были Фатаке и девушка лет двадцати, пытавшая освободиться из его рук. Он ей говорил: «Дорогая, ты знаешь кто я?» Вы вынуждены были запереть его в комнате и ключ взять с собой. Девушка говорила, что надо позвонить в милицию, потому что это была попытка изнасилования, но когда Триеску посоветовал ей позвонить самой из бюро обслуживания, она передумала и попросила у вас сигарету. Только после того, как она ушла, вы задались вопросом – а что она делала одна в коридоре в час ночи?

В любом случае, это происшествие настолько тебе осточертело, что ты его просто забыл. Не оттого ли Триеску до сих пор молчал о нем? Или только сейчас, через это упущение, он пробовал связаться с тобой? Было ли это упущение, по настоящему, подходящим для Фатаке? И, из всего этого, какие новые оправдания появились у тебя, чтобы ты написал все-таки эти две-три страницы? И все-таки, что принесет ночь на белый лист, что перед тобой?

 

Телефон зазвонил в шесть тридцать, и ты автоматически поднял трубку и преподнес к уху. Ты не ждал никакой новой информации. «Точное время: шесть часов тридцать минут!» - сказал механический голос. Иногда он добавляет еще и «доброе утро», впереди или после. Иногда у него на это нету времени. Это подходящая информация или нет?

 

About this issue

This July, The Observer Translation Project leaves its usual format to present a special CRISIS ISSUE. Things are tough all over. Hard Times suddenly feels like the book of the moment. The global economic crisis impacts life as we know it, and viewed from Bucharest the effects reverberate in domains that include geo-politics and publishing in Romania and abroad, with the crisis at The Observer Translation Project as an instance of a universal phenomenon. read more...

Translator's Choice

Author: Stelian Tănase
Translated by: Jean Harris

From Maestro: A Melodrama. Episode 7

Emiluţa has an unfortunate thought. She’ll throw herself off the top of the building. Why? What the fuck? Let’s say for the cause of PeaceonEarth, for the slumdogs, Europe, for the lonely. Which is to say she doesn’t have a ghost of a reason. Viva Walachia! The way things stand, if ...

Translator’s Note
Translator’s Note: a synopsis
Author: Ştefan Agopian
Translated by: Ileana Orlich

How I Learned to Read (from Tache de Catifea / The Velvet Man)

The bearded man was the owner of an apothecary shop where he worked with two apprentices. Nobody paid me any mind, so I spent all day in what was supposed to be the shop. I say this because it was a large, dark room full of odors—a mix of smells from everywhere. The room hadn’t been cleaned ...

Translator’s Note
Re: Learning to Read, from Tache de catifea / The Velvet Man
Author: Gabriela Adameşteanu
Translated by: Patrick Camiller

Wasted Morning - Napoleon in Bucharest

“What you’ve got here is heaven on earth,” Vica says as she drops onto the kitchen chair. “But where’s your mother?” “At work,” Gelu lazily replies, leaning sideways against the door. “She’s doing mornings this week, didn’t you know?” He is tall and thin, with unset ...

Author: Petre Ispirescu
Translated by: Jean Harris

Youth Without Age and Life Without Death

It happened once as never before-y, ‘cause if it couldn’t be true, it wouldn’t make a story about the time when the poplar tree made berries and the willow tree broke out in cherries, when bears began to brawl with their tails, and wolf and lamb, unfurling their sails, threw arms around each ...

Translator’s Note
On Petre Ispirescu
Exquisite Corpse

Planned events in Cultural Agenda see All Planned Events

17 December
Tardes de Cinema Romeno
As tardes de cinema romeno do ICR Lisboa continuam no dia 17 de Dezembro de 2009, às 19h00, na ...
14 December
Omaggio a Gheorghe Dinica Proiezione del film "Filantropica" (regia Nae Caranfil, 2002)
“Filantropica” è uno dei film che più rendono giustizia al ...
12 December
Årets Nobelpristagare i litteratur Herta Müller gästar Dramaten
Foto: Cato Lein 12.12.2009, Dramaten, Nybroplan, Stockholm I samband med Nobelveckan kommer ...
10 December
Romanian Festival @ Peninsula Arts - University of Plymouth
13 & 14 November 2009. Films until 18 December. Twenty of Romania's most influential and ...
10 December
Lesung und Gespräch mit Ioana Nicolaie
Donnerstag, 10. Dezember, um 19.30 Uhr Ort: Szimpla Café Gärtnerstrs.15, ...
 
 

Our Partners

Razvan Lazar_Dunkelkammer SENSO TV Eurotopics Institutul Cultural Roman Economic Forum Krynica Radio Romania Muzical Liternet Radio France International Romania Suplimentul de cultura Radio Lynx