The Observer Translation Project

  Шел дождь. Женщина пристала ко мне на углу улицы Георгий Димитров. Она спросила меня, если эта и есть остановка семнадцатого трамвая, который идет по проспекту Лакул Тей (Озеро Лип). Когда огромный красный зонтик удалился, я увидел ее. Блондинка доктор Алфандари! Знаменитость спустилась, как-то летним вечером, вот уже тысячу лет, из Голливуда прямо в нашу грязную кухню, узкую и темную, из Буковины ’50-х годов. Я сам был, тогда, знаменитостью, с красным галстуком и красным пионерским значком, воодушевляя массы своими красными декламациями и речами. И женщину, приехавшую из Голливуда и которая вернется, через несколько лет, в столицу, в свой Голливуд, в том числе.

  Я не забыл ни голос, ни слова актрисы: «Я хочу познакомиться с мамой этого мальчика». Ошеломленная, мама вытирала, смутившись, свои руки о клеенчатый фартук.

  Сейчас, давешние знаменитости были рядом, на остановке семнадцатого трамвая, который идет по проспекту Лакул Тей. Я тут же подтвердил очень важную информацию: да, эта и есть остановка семнадцатого трамвая, проспект Лакул Тей.

  Я на нее посмотрел: так и есть – др. Альф, мама моей партнерши по любовным приключениям, еще со времен моих первых студенческих лет, проведенных в Бухаресте, только в более молодом и стройном варианте.

  Пармский плащ, так мне хотелось назвать эту исключительную пелерину из мохера, песочного цвета, что укрывал ее с нежностью. Очень красивая, у незнакомки было что-то из экзотической красоты кинозвезды. В ее улыбке было какое-то вызывающее соучастие. Странное сочетание Симоны Синьоре и Мэрилин Монро. Я окаменел, не мог сдвинуться с места, как будто я тоже ждал семнадцатый трамвай.

  Шел дождь, нет, перестал, как будто бы перестал. Зонтик женщины был закрыт, и она играла им, грациозно, между пальцами. Она тряхнула молодцевато своей золотой каской из волос и, вновь, взглянула на меня. И, вновь, улыбнулась мне. В следующее мгновение она взяла меня под руку. Она была чуть выше меня, и мы отдалялись от остановки. Мы говорили о фильме, который шел в кинотеатре для просмотра документальных фильмов, что на проспекте Маркс-Энгельс, к которому мы и направлялись, из-за отсутствия другой цели.

  Настоящее лицо фашизма – так назывался советский документальный фильм, который, оказалось, мы оба просмотрели на прошлой неделе. Странно, именно этот фильм… не очень-то развлекательная тема для первой беседы. Женщина, казалось, была взволнована, так же как и я, просмотром кинофильма, и согласна просмотреть фильм еще раз. Да, стоило еще раз просмотреть те недвусмысленные предположения о современной действительности, и впрямь, столько сцен, нуждающиеся в комментариях.

- Ты что, еврей? – стал слышен голос актрисы.

  Вопрос был мне не по душе, я предпочитал соучастие любителей кино. С чего бы это? Мой нос был в порядке, акцент тоже… только потому, что я согласился говорить о фашизме? В фильме не говорилось только о фашизме. Никому в этой стране нет никакого дела до фашизма или коммунизма, даже в столь тяжелое время? Никого это не интересовало, никого, кроме меня и моей прекрасной незнакомки, которая пристала ко мне?! Неужели наши сограждане так все и остались гедонистами, блуждая в иных мирах, поклоняясь шутке и вину и песне и маленьким каждодневным банальностям?

  Еврей? Что у меня общего с евреями? У меня мало чего общего с самим собой… Довольный, что меня оставили где-то в углу, и я могу дышать, и все. Я произнес это на одном дыхании, цитата была во мне.

  Женщина пристально посмотрела на меня, она не подозревала, что слова не были моими, имя Кафка не сделала бы их более весомыми. Беседа, я был уверен в этом, была для нее не более чем обычной беседой.

- Философ или купец?

  Значит, она пропустила мой ответ мимо ушей и продолжала, безразличная, веселую беседу.

- Эти и есть те две категории, не правда? Мой муж – купец. Ты больше похож на тех, что из другой категории.

  Профессии свободы – обе, готов был я кричать, чуждые того, что есть настоящий социализм! Но ты не мог себе позволить, открыть себя, вот так, безрассудно, какой-то незнакомке.

  Я и впрямь был из неблагоприятной категории, я не мог отречься от этого. Я остановился, и тоже пристально посмотрел на нее. Она улыбалась, протянула мне руку.

- Алис Аслан.

  Фамилия вроде бы армянская… Бесспорно, армяне хорошие купцы, но я не видел никакой связи со мной. Имя Алис не открывало ничего нового. Волосы – белые, глаза – зеленые, большие, влажные, голливудская картинка? Идеал красоты!

  В последующие часы прогулки, по освеженным дождем улочкам, со стороны улицы Каля Кэлэрашь, недалеко от улицы Сихляну, где я снимал квартиру у доктора Якобь, потом вокруг Парка Свободы, я узнал отрывки из биографии. Жила одна. Ее муж перешел нелегально границу, хорошо устроился, где-то, на чужбине. Она тоже надеялась уехать, как можно скорее, туда. До тех пор она была подозрительной и проходящей личностью. Она зарабатывала себе на жизнь скромно, но почтенно: работала кассиром в магазине КОЛОС, что на проспекте Бэлческу.

  Я знал это место, КОЛОС находился рядом с Библиотекой Общества Румынско-Советской Дружбы, АРЛУС, которую посещал ежедневно. Превосходные пирожки с творогом и с мясом!.. Посетители и не предполагали, что, скоро, исчезнут и библиотека, и пирожки.

  Нет, никогда не видел этот великолепный экземпляр бывшего «эксплуататорского класса» на кассе в КОЛОСЕ. Как и все остальные экзотические пария, женщина говорила непринужденно о том, каким жалким способом зарабатывает она свой хлеб насущный.

  Наступил вечер, мы укрывались в тени какого-нибудь здания или в парке в кустах. Длинные поцелуи под покровом тьмы.

  Рэйчел, шептал я, опьяненный объятиями. Рэйчел… так называл я губы и грудь и смех безымянной. Она запротестовала, смеясь, расслышав чужое имя, словно это была допустимой странностью студента. Рэйчел, Рэйчел, француженка, африканка, еврейка, рыжая… Нет, она не была француженкой, африканкой или еврейкой. Она была румынкой, да, и не слышала о докторе Алфандари, моя гипотетическая свекровь, повинная в кровосмешении, ни о рыжей Рэйчел, возлюбленная доктора Тибо из романа Роже Мартэн Дю Гара, которая воплотилась, вдруг, предо мной.

  Смешение литературных и эротических грез не прекратилось одновременно с подростковым возрастом. Бухарестские библиотеки только усилили чувство опьянения. Длинные одиночные гонки, преследуя какую-нибудь незнакомку, заканчивались теми же дурацкими провалами, которым не хватало драматизма. Элла Алфандари, дочь доктора, приехавшая и она в Бухарест на учебу, была, в мои первые студенческие годы, поводом любовных мастурбаций. Торопливые предварительные игры, продленные до пароксизма, до изнеможения, на узкой кровати в комнатке девушки и остановленные, когда доблесть холостяка невозможно уже было обуздать. Представительница семейства кошачьих удалялась, ужаснувшись, изнемогая. Свобода анонимности – вот о чем мечтал студент-провинциал, приехавший в Бухарест. Широкие улицы, мокрый асфальт, магнетический след кометы захватывает тебя, мгновенно. Длинные тщетные гонки за незнакомкой, которая вышла из театра или кино, из библиотеки или из парикмахерской. Застенчивые и молчаливые охоты. Преследователь ждал, с трепетом, любой, даже самый скромный знак, который говорил бы, что и за ним, в свою очередь, охотятся. Крайняя раздраженность, вызванная выслеживаниями, картографировала город в лирическом великолепии возбужденных времен года. Образ мгновения: бледность рабочей, которая разделась и, внезапно, оделась вновь, с достоинством, возмущенная, бронированная; полотенце, которым жена майора, заботливо, вытирает свою дырочку, в ночь на Рождество, в то время как солдат находился далеко, при исполнении своих обязанностей; складки шубы певицы, исполняющей песни в стиле танго, которая тащила за собой того одинокого, который ждал всего лишь знак одобрения; огромные зубы, торчащие изо рта бухгалтера без груди, пристрастившаяся к истерическому ощупыванию.

Как-то, в пятницу после обеда, на улице Фрумоасей (Красавицы) №20, адрес, передаваемый шепотом, от одного студента к другому.

  Ты входил во двор, дверь открывалась на служебную лестницу. Перед лестницей – старичок с бородой, бедно, но пристойно одетый, сидел на треножнике. Он принимал плату, 25 лей, и говорил координаты. Каморка, на втором этаже. Длинная кровать, цветистое покрывало. На скамейке – тазик с водой. В постели – улыбаясь – служанка Рабле. Плоское, бледное лицо, большие, черные глаза. Копна черных, взъерошенных волос. Дежурная улыбка, больше похожая на оскал. Тот, кто предлагал адрес, представлял и минимум предварительной информации: ее высокопрелюбодейство была женой какого-то военного чемпиона по мотокроссу, которому она, втайне, умножала доход.

  Женщина делает знак, клиент раздевается: пальто, свитер, туфли, рубашка, брюки. Женщина снимает ночную сорочку и остается голой.

  Поднявшись с кровати, приближалась, босая. Ноги – большие, ногти – накрашенные толстым слоем лака. Раздвигает ноги. Студент пристально рассматривает, не двигаясь, большие, безобразные ногти, большие, некрасивые ноги. Женщина ложится, вновь, на кровать, клиент ложится на большую и некрасивую женщину, на вспотевшую и мягкую грудь. Большая, липкая рука между ногами клиента, материнские слова, пальцы, которые пытаются разбудить его. Разбуженный, на мгновение, и погаснув, через мгновение, состарившись, равнодушный.

  Рэйчел обещала совсем другое. Вдали от своего хозяина, купца, окутанная своей королевской накидкой де Парма, она сожжет, наконец-то, ношу вымученных лет. Незнакомка, прятавшаяся в дневное время под маской кассирши в КОЛОСЕ, завладеет, наконец-то, ночами студента, искушаемый философскими заблуждениями.

  Встретились, ну наконец-то! Прижавшись друг к другу под большим Пармским покровом ворсистого пальто из мериносовой шерсти или мохера или бог знает из какой другой заколдованной ткани. Скоро, наступит конец! Женщина с красным зонтиком казалась столь же нетерпеливой, как и неофит.

  Мы были уже напротив дома. Она не пригласила меня внутрь, не разрешила мне больше целовать ее, она принимала, кажется, меры предосторожности перед соседями. Она закурила сигарету, предложила и мне одну из знаменитых сигарет Кент – незаконная обменная монета, которой можно было приобрести социальное расположение. Договорились встретиться через три дня, в субботу вечером. Она приглашала меня к себе, в субботу вечером!

   Ничего дьявольского не произойдет: незнакомка не исчезнет, и не передумает в последний момент. У нас будет убежище, кровать, темный коридор, любое удобное место для пожара. На этот раз единственной проблемой было только дожить, обоим, до субботнего вечера. В субботу, в семь тридцать, в алькове Голливуда!

  Сексуальное воспитание провинциала социалистической эры была неудачной. Ранняя половая зрелость, ускоренная чтением книг, столкнулась с диверсией Революции. Легкомысленность аплодисментов, адресованные сельскому актеришке? Девственницы теснились, сладкие, вокруг знаменитости, предоставляя, в потемках, нежные губы и нежную шею и небольшие участки маленькой нежной груди. Все, все, а то меня мамка прибьет… Полумрак кинотеатра означал Брындуша или Пуси или Сильвия или, чаще всего, Ика, самая малопривлекательная, но меланхолическая и странноватая. Тьма, шушуканье, ощупывание нижнего белья и кожи, на локте и подмышкой и ниже, ниже, головокружение, ниже, и ниже, больно и фалус и эрекция. Помешанная на литературе, Ика изменила облик, превратив страсть – в транс. Перехватив лирическое послание, Матер Долороса перевела, на языке гетто, опасность: «Через несколько лет, этот парень нас убьет».

  Дочка доктора Альф начнет, скоро, опять туманить меня, организовывая новые сеансы одурения. Разврат предварительных минут, которые не заканчиваются никогда. Потом классическое гостеприимство служанки… Между ночными привалами солдат, Лукреция приютила, добровольно, эрекцию молодого человека… Ее молодое тело не пахло жасмином, ни жареным луком, оно было пропитано ароматом солдата вперемешку с женщиной.

   Молодой человек, увлеченный философией, а не коммерцией, колебался разрешить, коротко, у какого-нибудь доктора, постыдное жжение в штанах. Частные врачебные кабинеты уже не существовали, некому было рассказать о скандальных секретах, напуганный, смирился с мыслью, что придется сожительствовать с вирусами осужденных на муки ада. Газеты и радио и книги и совещания и большие митинги не об этих скрытых буржуазных тревогах говорили. «Чем более порочны нравы, тем строже людское мнение…» Действительность, все менее и менее революционная, подтверждала слова революционера Сэнт-Жюст, которому не довелось дожить до социализма.

  Пациент, в конце концов, выздоровел все-таки, а Рэйчел Дю Гар вернет ему, в субботу вечером, веру в молодость.

  Дни прошли быстро и не очень, в раздувшемся животе одного и того же беременного и хмельного дня. Две остановки судьбы до священного дня покоя, назначенного Невидимым, который тоже отдыхал в Субботу.

  Солнечное послеобеденное время. Тихо вечерело, большие воздушные птицы застыли в поднебесье. Пешеходы, казалось, не были встревожены мелкими и редкими шагами, которые совершал психопат, шагая туда-сюда по аллеям Парка Свободы. Секунды не торопились проходить, пенсионеры безмятежно созерцали, сидя на скамейках, хорошо сыгранную апатию застенчивого.

  Улица Нифон – на своем месте, дома – в том же порядке, как и два или двадцать или тридцать дней назад. 28 номер – там же. Ничего не поменялось, все было на своих местах, мгновенная вечность места и времени вне времени. Две каменные ступеньки перед входом в одноэтажный дом в виде призмы. Два одинаковых звонка, один над другим, на огромной, черной двери из дуба. Имя над звонком – то же. Указательный палец нажал кнопку Алис Аслан. Часы на углу улицы показывали семь часов и тридцать шесть минут. Тотчас же открыла. Красивая, но не такая молодая, как в тот вечер, когда мы впервые встретились. Все было приготовлено, не надо было ничего торопить. Не надо было начинать слишком быстро или кончать слишком быстро, это говорили ее слова и противоречили ее горячим объятиям, с которых и начала с ребяческой поспешностью. Попытки завязать разговор были все-таки. Обычные любезности, которые бы стимулировали сближение и желание? Несколько легкомысленных фраз, неважно какие, о докторе-старикане, который ее консультирует и который не преминет, при удобном случае, пустить в ход руку или намек.

  Хорошее вино, дорогие бокалы, звон мира, который уединился в укромных местах… Альковы крепости стонали от судорог спаривании, шепоты и вздохи, скрежетания и стоны и проклятия всех классов и наций и возрастов. Частная собственность стала единственным богатством, мы замыкались с собой и в себе, ну, что теперь скажешь, вокруг тебя нету больше стукачей и ложь и грязь, давай, быстро, быстро, пока не нагрянула милиция.

  Никто не нагрянул в милую однокомнатную квартиру, которой владела Алис Аслан. Здесь не существовала ни причина, ни оправдание приношения себя в жертву. Мы были голыми и свободными, в широкой и чистой кровати. Куртизанка выполняла свой долг, не торопясь, она не начало слишком быстро и не думала кончать, только гость перешел от чрезмерной нетерпеливости к чрезмерной пассивности, будучи, чрез меру, обслужен пылом партнерши. Трюки делали неестественной кинетику тел или, напротив, неестественность разжигало пыл? Мысли начали бродить в голове, тело пало, лицемерие не усиливало дух.

  Предмет желания определяется, в конце концов, просто, этого знал и мыслитель. Конкретные, навязчивые, деревенские, точные понятия, использованные, когда речь идет о кобыле и свинье и суке и антилопы. Орган, да, простое понятие, словно приказ, должен был заменить романтические стихи и сны, так думал философ, внимательно наблюдая за усилиями рта и пальцев, которыми управлялась Рэйчел на лице и за губами и влажными языками, покрытые слизистой оболочкой и выделениями желания. Дилетант был внимателен к рефлексам куртизанки, к ее губам, рукам, груди. Элементарный родник соединения с космосом, так разглагольствовал, молча, студент, одержимый пищей, которой он бы хотел никогда не насытиться, заменитель чего-то более обширного, как это пыталась ему продемонстрировать Рэйчел. Невесомость, и впрямь, было одно из слов, которым не стоило пренебрегать в эротическом рассказе или в психологии. Однажды может получиться, в следующий раз не очень, потом совсем может не получиться, несмотря на то, что провоцирования те же… и, не философия исцеляет смущение. Ни сигарета, несмотря на то, что Алис много курила и, в конце концов, и я выкурил больше сигарет, чем мог перенести. Ушел на рассвете, высушенный, как болото, от любого желания. Обремененный сплином, дымя сигаретой, которую с силой сунула мне в губы Алис. Я чувствовал себя неподходяще, истощенный и сбитый с толку, подавленный ожиданиями и стараниями красавицы. Ненасытная и распутная, она осталась, в эту длинную – слишком длинную – ночь, красавицей из страны чудес, которыми она делилась.

  Партнерша не раздумала в последний момент, и не исчезла вдруг в никуда, и некрасивой она не была, напротив. Несмотря на это, механизм желания вышел из строя. Энергия ночи ослабла, ее пленник потерпел кораблекрушение, впав в слишком трезвую задумчивость. Сексуальная совместимость, доведенная до совершенства, полная концентрация и полное освобождение, экстаз спаривания, все это требует, узнает он чуть позже, более продолжительных близких отношений, чем того может дать первая встреча.

  Выйдя, из алькова Алисы Аслан, в свинцовое утро, я вспоминал первые месяцы моего бухарестского дебюта. Город открылся, очаровывающий, перед посторонним. Я не мог вдоволь насладиться, прогуливаясь по проспектам, паркам, я слонялся по ресторанам, меня захватывали тайны домов в мрачные утренние часы. В каждом мгновении прятался, как мне казалось, сюрприз. Страх и опасность, рука об руку, на каждом шагу. Крайнее раздражение, желание разгрузки. Торопливый и острый эротизм паники, запахи спариваний. Мордашка какой-нибудь заблудившейся рабочей, одинокая, поздно ночью, в трамвае, который направлялся, засыпая на ходу, в депо, где могло произойти, только там, в депо, в какой-нибудь комнатке, полной коробок и инструментов или даже в пустом трамвае, торопливое совокупление. Спящая, вовсе не засыпала, пассажир присматривался, кондуктор следил за ним в зеркало. Все, что случалось или что должно было произойти или что откладывалось, было похоже на безумие мартовского вечера, в третьем семестре моего студенчества, во время семинара, когда я очутился рядом с тоненькой Санда Ионеску, неугомонная дочь разорившихся аристократов. Неожиданно, мы начали ощупывать друг друга под партой, моя рука глубоко под ее юбкой, между ее шелковистыми и мокрыми, все более мокрыми ляжками, ее рука в моих штанах все более мокрых, учитель продолжал объяснять на доске, мы, вспотевшие, продолжали, свободной рукой, делать заметки. Сексуальность, усиленная природными катастрофами, землетрясениями, наводнениями, вулканическими извержениями, диктатурой. Раздраженная до крайности и обостренная, прямо под носом у безжалостных надсмотрщиков? Неужели меня нейтрализовала уверенность, которая исходила из комфортабельной квартиры Рэйчел Дю Гар?

  На следующей неделе я к ней так и не зашел. Алис позвонила мне, дней через десять. Я ответил без энтузиазма, угрюмо.

  Когда, спустя несколько месяцев, я начал сожалеть и захотел исправить ошибку, было уже поздно. Она больше не отвечала на такие глупые звонки и даже не работала в магазине КОЛОС, где я все пытался найти ее.

  Запаниковав, я начал искать ее повсюду и, в то же время, нигде, в последующие недели и месяцы. И на следующий год тоже. И после этого, повсюду, нигде, в неизвестность без адреса.

  В Белграде, в ’83, в кафе Фанар, растерянно рассматривала серебряную чашку. Подняв, внезапно, пожарище красных волос, она посмотрела на меня так, будто я был долгожданным клиентом. Это был последний день конференций, на которой я присутствовал. Мои бухарестские коллеги изолировали меня, с самого начала, из традиционных причин или, возможно, с нетерпением ожидая отовариться по-крупному – мебель, телевизоры, холодильники, для покупки которых у них были налажены связи. Все послеобеденное время шатался по безобразному городу, который казался оазисом света, полный неистовства, наэлектризованный похотями и хмелем, по сравнению с тьмой и привидениями, которые терроризировали бухарестский le petit Paris. Возвращался в отель рано, смотрел по телевизору все то, что не мог увидеть в Бухаресте. В тот вечер перед отъездом, я остался допоздна на улице, около полуночи я вошел в Фонар. Алис покрасила свои волосы в красный цвет, теперь была похожа на еврейку Рэйчел, которая вернулась из Африки, в романе Мартен Дю Гара. Я сел напротив нее, она улыбнулась, не узнав меня. Она забыла румынский, помнила всего лишь несколько слов, я не знал сербский, мы поняли друг друга, пользуясь несколькими обращениями на русском, но мы бы поняли друг друга даже без слов, перед тем, как вместе уйти.

  Через несколько лет, я увидел ее вновь, помолодевшей, в автобусе в Западном Берлине. Я вышел, возбужденный, вслед за силуэтом, который отдалялся в сторону Чек Пойнт Чарли, на границе с Востоком. Я догнал ее, тяжело дыша, и спросил, как мне дойти до Кафе Эйнштейн. Застигнутая врасплох, она тряхнула, словно в нервном порыве, своими узкими, хрупкими плечами, шарф, словно оранжевая змея, развернулся, она улыбалась, жизнерадостная, проводила меня несколько шагов, потом еще несколько, потом взяла меня под руку, как былые времена.

  В Музее Помпиду, в Париже, она меня, по-настоящему, удивила. Она стояла, высокая и стройная, во дворе, где три акробатические труппы боролись за внимание посетителей. Великолепный осенний полдень, мягкий и ясный. Она смотрела вверх, на эскалатор, который спускался вместе со мной. Оказавшись внизу, я направился прямиком к тоненькой и величественной блондинке, которая, прислонившись к стене, ожидала. Я ее спросил, что она думает о выставке. Она казалась удивленной, возможно, она не посетила выставку, несмотря на то, что художник был ее соотечественником, и это должно было ее заинтересовать. Смущение имело, каким-нибудь образом, другое объяснение? Она вообще не знала румынский язык. Я повторил вопрос на французском. Бесполезно. Я попробовал те несколько слов, которые знал на английском – она тут же ответила, счастливо улыбаясь, предложила выпить кофе или коньяку в баре МАСКА, указывая на соседнюю улицу. Я выбрал кофе, крепкое пил только по вечерам, да и денег на такие расходы у меня не было. Она поняла, она знала, что у счастливчиков с загранпаспортом из Восточной Европы денег нет, и поторопилась уточнить, что она меня приглашает. Мы, оба, помолчали какое-то время, она почувствовала себя обязанной сказать мне, что живет в Амстердаме, работает секретарем-ассистентом у знаменитого доктора.

- А, тот самый доктор. Старикан…

- Как, как вы сказали?

  Она смотрела на меня пораженная, нахмурилась, я увидел морщину между бровями, которая появлялась всякий раз, когда Алис хмурилась. Синие глаза, лицо без морщин, бледное, тоненькие и длинные руки… да, у высокой и тоненькой голландки был голос Алис, довольно охрипший, сейчас, из-за табака.

- Нет, ничего, так, глупость, - попробовал я на немецком.

  Она понимала немецкий, это облегчало общение, хотя, казалось, ей не нравился язык захватчиков.

- Предполагаю, доктор ухаживает за своей ассистенткой.

- Не заметила. У нас душевные отношения, строго официальные.

- Да, понимаю… муж.

- Я не замужем. То есть была. За жителем востока.

- За жителем востока?! Ах, да… забыл. Житель востока – в самом прямом смысле?

- Надеюсь, ты не расист, как остальные восточно-европейцы.

- Нет, вовсе нет, просто любопытно. Он был армянином?

- Индонезийцем. Бывший чемпион по карате. Сейчас, работает тренером. Вот уже три года как мы разошлись, но видимся, иногда.

  Вечером мы трижды меняли маршрут и долго блуждали, пока нашли дом на улице Фоли Мерикур.

  Великолепная квартира, как в журналах моды. Подруга голландки, рисовальщица интерьеров, насколько можно было судить по внутренней обстановке комнат, уехала в отпуск, мы были одни. Я взял с собой одну из бутылок водки Столичная, которыми наполнил чемодан в Бухаресте, чтобы было что продавать и что дарить.

  Она ничего не приготовила покушать, убежденная, что мы поедем в ресторан. Остались в большом хрустальном разрисованном кубе, Кирстен на черном диване, восточно-европеец на красном, напротив. Выпили, поговорили.

- Не торопись. Завтра, завтра займемся этим.

- Я не хотел отсрочки, у меня не было времени для отсрочки. Кирстен презирала нетерпение, так она говорила, спешка душила ее, словно поток грязи. В Амстердаме, она жила с мужчиной намного моложе нее, который был ей благодарен за то, что научила его заниматься любовью медленно, методически, не торопясь.

- Поспешишь – людей насмешишь.

  Я вздрогнул, узнав пословицу.

- Да, я его научила, он стал экспертом в спокойствии и в нюансах траханья.

  Я вновь вздрогнул, выражения были те же, и секретарша из Амстердама наблюдала за мной, внимательная к впечатлениям, которые произведет ее речь. Потом она сбросила, с презрением, свое платье, ей надоела, видно, та формальность, которую она исполняла. Голые на резиновом матрасе, на полу. Что-то было не то. Без спокойствия и нюансов, дело не шло.

- У тебя есть сестра?

  Приподнялась, она была на диване, длинная, белая, с одной ногой на спинке, чтобы была видна дырочка.

- Сестра, у меня? Нет, у меня нет сестры.

- Тогда… может мама. Мама?

- Мама, моя мама? Что, что ты хочешь сказать?

- Да, мама… твои отношения с ней.

- Отношения с мамой? Хорошие. Близкие. Непростые. У меня непростые отношения с мамой.

- Вот оно что… кровосмешение?..

  Только хороший румынский мат мог прервать ее болтовню. Кирстен больше не улыбалась, стала слишком серьезной, пристально смотрела на меня, одержимая темной тайной незнакомца. Она не казалась недовольной провалом, но она не хотела искать объяснения в спешке и отсутствии нюансов, спешка и отсутствие нюансов объясняются хорошо скрытыми секретами.

- Твой доктор, старикан, - психиатр?

Вопрос не шокировал ее, улыбка стала хитрой и кривой, лицо – ледяное.

- Психиатр? Нет, ни в коем случае. Хирург.

Мы молчали, прошло некоторое время, пока она возобновила свои вопросы.

- Торопишься скорее кончить, не так ли? Может быть, отсутствует любовь? То детское слово… Без любви, вот оно что? Или дело в вине, в какой-то скрытой вине… хочешь скорее кончить и все, не так ли?

  Она повернулась, нагнулась к бутылке с водкой, которая была на полу. Она была уже не молодой, но ее тело было хорошо ухожено, эластично и словно струилось. Осталась всего лишь капля водки, она намочила указательный палец, длинный и белый, и высосала его, не торопясь.

- Или, может быть, книги виноваты?.. Или социалистическая полиция? Не было когда, и не разрешали попробовать сексуальные глупости? Разве запрет не увеличивает заинтересованность? Заинтересованность приводит к экспериментам, а эксперименты приводят к опыту, разве не так?

  Я больше не отвечал на ее вопросы, я тоже пристально посмотрел на нее, нисколько не заинтересованный открыть темную тайну допроса.

  Мы оба, молча, закурили, из ее пакета с сигаретами Данхил, спали рядом, голые и безразличные, на матрасе. На заре, я проскользнул на улицу, обезвоженный, выжатый, словно всю ночь пил настойку из горьких трав. Я долго шатался, дыша свежим воздухом, по улицам столицы любви, направляясь к кварталу, где доктор Тибо встретил когда-то Рэйчел. Город стал чужим.

  Я так и не позвонил на второй день Кирстен, как и обещал. Потом передумал, написал ей, из Бухареста, из Иерусалима. Перед тем как поехать на Конгресс в Маастрихт, я написал ей пару строк из Нью-Йорка на открытке с Ван Гогом без одного уха, потом из отеля Симпличисимус, извещая о том, что буду находиться целую неделю в Голландии и что смог бы приехать в Амстердам. Она не ответила.

  Я даже представить себе не мог, что она вдруг возьмет и ворвется в лифт дома, где я жил. Прошли годы, я спускался с 34 этажа, на 16 дверь открылась, никто не появился, потом ворвалась тоненькая блондинка, с короткими волосами и с крохотным и белым щенком в руках. До этого дня я не видел ее, в этом доме на Аппер Вест Сайд 52 этажа и около тысячи квартир, невозможно знать всех в лицо.

  Альма была злой и холодной, одержимая ежедневными гимнастическими упражнениями и своим сокровищем – Микро, как она звала свою пушистую и истерическую шавку. Собачка, кажется, уравновешивала ее недостатки и амбиции молодого адвоката, то, что она называла, резким и непримиримым голосом,self-esteem, что-то вроде теста, который отделял живых от мертвых.

У меня не было больше проблем с английским, а эротическое арго я только-только осваивал. Альма была бурной, безотказной в постели, ее преимуществом было то, что я пробирался в ее будуар, никто и не подозревая об этом, по нескольку раз в месяц, на час или два, даже не три. Меня выводили из себя ее приступы судебной или этической риторики, которыми она мне надоедала, но я возвращался, регулярно, в мое убежище на 16 этаже. На ее похороны я так и не пошел, несмотря на то, что все жители дома были там, да никто бы и не подозревал о существовании каких-то особых отношений с усопшей. Несчастный случай, просто-напросто, разорвал на части, на много частей, удлиненное и эластичное тело мамы и крохотное тело, ее сокровища. Эта картина преследовала меня, только похоронных процессий мне не хватало. На похоронах я бы познакомился с Альтой, сестра-близнец Альмы, о которой соседи не переставали, восхищенно, рассказывать.

  Только год спустя, ворвалась в лифт Альта. У нее вместо собачки был велосипед, а на руле была привязана книга Генри Миллера. Бывшая балерина, у нее был грациозный и смешной метод руководить сексуальным процессом.

- Давай я начну. Так, между губами. Поднимается, он поднимется. Воздерживайся, воздерживайся, а не то укушу. Смотри, поднимается, воздерживайся, сколько сможешь.

  Голос стал чище, не было и следа хрипоты. Альта не курила уже больше десяти лет.

- Так, не кончай. Воздерживайся. Руку вот сюда, в норку, к точке кипения. Сейчас, сейчас входишь. Медленно и сильно, как я тебе говорила. Медленно, медленно и сильно.

  Как-то, в субботу вечером, под предлогом, будто у меня страшная мигрень, я не поехал вместе со всей семьей в горы на выходные. Я провел целую ночь у Альты. Долго она хотела этого и все требовала, чтобы я согласился и пошел на риск. Она должна была выйти замуж, скоро, и хотела, чтобы мы провели целую ночь вместе.

  Преисполненная боли и делающая боль радость, запоздалый экстаз последней ночи, рядом с нежным и в то же время крепким телом, как и когда-то.

  Глубокий, юношеский сон, словно искупление. Рассеивающийся утренний туман. Семнадцатый трамвай. Рэйчел, веселая, выходила, в широком и красном манто, с маленьким Микро в руках. Мы обнялись, взволнованные, меня пьянили волны ядовитого мохера, похоронная накидка, боролся со слезами. Мои ноздри наполнились сладкими ядами, как когда-то. Аромат ночных афродизиаков, обморок, жестокое мгновение, фатальный наркотик старости.