Дни были тогда длинными, словно навсегда лишенными тьмы, пыльными и печальными. Откуда-то, бесконечным взглядом, окруженный ангелами, Он замедлял наши движения, даруя нам покой. Уже в конце слюни превратились во что-то напоминающее ворсистую вату, а слова исчезли. На ходу, между нами наступило какое-то змеиное молчание, а солнце, упавшее на бок, окровавило равнину. Быть достойными, таща свое оружие, хотели мы.
Похожий на неустанную военную машину, Армянин перекатил свои шаги к зеленоватой воде, к воняющему болоту. В пыльном воздухе, Иоанн, словно призрак, следовал по пятам. Свет слабо просачивался между ними, отдаляя.
- Сделаем привал тут, чтобы помолиться, сказал Армянин.
- Я расскажу наизусть алфавит! –сказал безразлично Иоанн, ибо, согласно мистической литературе, алфавит содержит в себе все молитвы, включая общение с ангелами.
- Ну конечно, сказал Армянин, снимая пыльные доспехи, и Филандер вон Ситевальд точно так делал, а какой-то прусак или батав, я уже не помню, сказал, смотря на груду железа снятую с себя, Николаус Грудиус, тот, что заканчивал свои письма приятной формулой: «Всего доброго, ваше сиятельство, и в короткое время жди приятных новостей», сказал,что очень хорошо, если человек не печалится из-за незнания.
Сказав это, Армянин предстал голым перед Иоанновым взором, Иоанн же, мрачный географ, сделал то же самое. Две огромные груды железа лежали у их ног, побежденные их белыми и тощими телами.
- Гален! сказал Иоанн, рекомендует серную ванну после военного поражения.
- И не только это! сказал маленького роста букинист, появившийся откуда-то в жидовском облачении. У него под мышкой была связка книг, которую он тут же развернул перед ними. Купите, господа! сказал он и отошел на один шаг.
Десять развернутых книг лежали на земле в следующем порядке: Catalogus plantarum sicularum, Mundus Subteraneus Киршера, Декарт – Les Passions de l’âme d’Indagine: Chiromance et Physiognomie, увидевшая свет в Руан, произведение без названия Псевдо-Аристотеля, Энцелиус: De re Metalica, Hieroglyphica, псевдо перевод с египетского, Пеллегрини: Del concetto poetico, очень истрепанная, Олахус: Processus Universalis и Коммениус с произведением под названием Pampaedia.
- Эти книги, сказал Иоанн рассматривая их, напоминают мне о тех хороших временах, когда я их читал.
- Купите, господа, сказал вновь букинист Герцог, и те невоенные времена, вновь и вновь, вернутся к вам.
Солнце блеснуло косо, красно ипечально – словно коралловый шар на обрыве их взгляда, очень взволновав их.
- Возможно, так выглядит и шар Антитерры, сказал Иоанн, рассматривая то солнце, опечаленный светом, похожий на алую вуаль, хламида, смятая в комок его взором.
Словно два короля они показались вдруг и печальными и голыми и непримиримыми. С серьезным видом они направились к воде, ступили в ее зеленую паутину.
- Она теплая как суп, сказал Армянин, ступая и чувствуя как его нога погружается в ил словно в пух, наслаждаясь этой особенной щекоткой и тем как вода щекочет его утомленное тело. Очень скоро были видны только их головы, как будто расставленные на порфировом подносе, в немом и вечном ожидании.
Букинист Герцог приблизился к воде и прочел им из книги под названием Pampaedia, а именно из главы Pandidascalia, там, где написано:
«Но что такое этот пандидаскал? Это знаток Пампаедии.»
И дальше:
«Для того чтобы пандидаскал стал тем, чем он должен быть, его дидактика должна иметь тройную цель: универсальность, простоту, спонтанность.»
Читая это им с удовольствием и с интонацией, чрезмерно радуя их, потому что оба так думали тогда.
Потом поговорили о купальне Вифезда, что близ Овечьих ворот, в Иерусалиме, где ангел по временам возмущал воду, и это движение вод исцеляло тех, кто торопились войти в нее. И о страждущем тридцати восьми лет отроду, исцеленный Иисусом.
А потом Иоанн вспомнил пережитый случай и начал рассказывать:
1. Повесть с Какодемоном Кантемира
В 1800 году, имея небольшую сумму денег, решил я отправиться путешествовать, но не для того чтобы узнать то чего я не знал, а потому что был я после болезни, с истощенным телом и духом. Купил я себе Библию, сделал сверток из тех нескольких вещей, что у меня были и, однажды, теплым и ясным утром, отправился в путь.
Было это в начале прекрасной осени, самое подходящее время для путешествия.
Я не выбрал себе какую-нибудь дорогу и даже сейчас я не смогу сказать, через какие ворота Бухареста я вышел, настолько это было мне безразлично. Я был просто-напросто счастлив, что яуходил, что позади у меня не было забот, что по дороге, по которой я иду, меняне ждут никакие заботы. По дороге я поднял толстую палку и, используя ее какпосох, долгое время была она моим спутником.
Первый день моего путешествияпрошел в тишине и золотистых лучах той осени. У меня был ломоть хлеба и, посколькупо краю дороги росли дикие сливы, не было необходимости останавливаться, чтобыпокушать. Я даже не представлял себе, что хлеб со сливами может быть такойобильной едой. К вечеру я соорудил себе нору в стоге и на закате того дня яоткрыл Библию и прочел эти слова:
«Господи! Не надмевалось сердцемое, и не возносились очи мои, и я не входил в великое и для меня недосягаемое.Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от грудиматери? Душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди. Да уповает Израиль наГоспода отныне и вовек.»
и огромное спокойствие объяло меня одновременно с темнотою. И надомною, над всею равниною, уйма звезд открылась мне кроткой и полной высокого иблаженного смысла. Через некоторое время я заснул. Сколько я спал и который былчас, когда я проснулся дрожащим от холода – я не знал. Луна, словно жирныйчервь, поднялась на небосводе той ночи. Мне было холодно и хотелось пить. Я сели осмотрелся. Ночь была похожа на хорошо отполированную кость, в которой яслучайно остановился. И вновь, и вновь все стало как всегда – и печально ихолодно и безбрежно, не было ничего, что могло бы меня подтолкнуть. Где-то,одинокие деревья, сливы сбросили свои плоды, они этого захотели. Сидя околокостра, Какодемон Кантемира окликнул меня:
- Эй ты, подойди, погрейся идавай поболтаем.
Это был старый и ворчливыйкакодемон. Он обернул хвост вокруг своего тела и смотрел в огонь. Он непосмотрел на меня когда сказал вновь:
- Совсем не смешно!
Только тогда я по-настоящемупроснулся и словно гнилой и безболезненный зуб стал и жалким и смертным тойночи. Я слез со стога, где я сделал привал и подошел к огню. У КакодемонаКантемира был мех с черным вином, из которого мы молча выпили, передавая егодруг другу. Краешком глаза, украдкой, я рассмотрел моего соседа. Его лицо былопохоже на чернослив, только другого цвета, что-то напоминающее смесь желтогошафрана с охрой и синькой для белья. Одним глазом он смотрел все время на меня,второй же бросал в другую сторону, прямо к созвездию Кассиопея, которая как разбезразлично появлялось на небе. Его одежда была поношенной и зеленой,какодемоны, не знаю почему, всегда отдавали предпочтение зеленому цвету, и унего были большие, грязноватые ногти, а на пальцах множество колец из олова илатуни. Он снял свои сапоги – настоящие ботфорты – и я долго любовался егокопытами. Как я уже говорил, он обернул свой хвост вокруг тела. Я согрелся истал все более и более безразличным и молчаливым. Кажется, и ему не хотелосьговорить, но все-таки сказал:
- Табаку не найдется?
Я достал кисет с табаком ипротянул ему. Он его взял и не знаю, что он с ним сделал, но только я егобольше не видел. Я чувствовал себя неловко просить вернуть его мне, так чтонекоторое время я делал вид, что у меня никакого кисета и не было, хотя ятолько об этом и думал, ни о чем другом. Я кашлянул в знак неудачи и выпилвина. Огонь почти угас, когда я ему сказал:
Он сделал вид, что не расслышалменя, так что я повторил, пригвоздив его глазами, хотя этот взгляд утруждал моиглазные мускулы, но я вперился в него еще больше и сказал:
- Вино не так уж и плохо! пристальноглядя на него и со спокойствием в голосе.
Он улыбнулся, оскалив пенькизубов и откуда-то взявшийся осел улыбнулся и он, показывая свои огромныекоренные зубы в издевку.
Огромные листья табака началипадать с неба прямо в догорающий огонь и горели, некоторое время синимпламенем. Их аромат распространился над местностью – сладковатый и кислый – иокутал нас. Звезды начали неожиданно меркнуть, и прохладный бриз лег нам наплечи, я окоченел. Мы опять выпили из тех мехов, и нам захотелось поговорить. Ясказал:
- В это же время Улисс как разубивает сватов, тех хрупких и алчных принцев.
Он посмеялся исподтишка и вынулчасы с одной стрелкой, с той, что показывает который час даже без стекла,поднес их к уху и послушал, ничего не было слышно, он их встряхнул, но опятьничего не было слышно, огорченный, бросив часы в огонь, он сказал:
- Да!
И часы превратились в черноепятно, тикая и показывая огромной черной стрелкой три часа. Он поднял их изогня и сунул в карман.
- Видно замерзли! сказал он. Точно,как раз убивает сватов, тех хрупких и алчных принцев! сказал он, развалившисьна бок.
Он вынул откуда-то золотуюзубочистку и начал ковыряться среди пеньков. Размахивая крыльями, грузные,появились два кресла. Поднявшись, какодемон пригласил меня сесть в одном изних, я сел, потом сел и он. Мы расселись как два короля, царствуя над равниной.
- Примерно в это время, сказалон, убивают сватов.
Ветер подул над нами, в то времякак мы сидели на тех двух позолоченных престолах и сварливые мысли притеснилинас.
2. Повесть о сватах,рассказанная Какодемоном
Сваты – это враждебные животные,сказал какодемон, поблескивая своей золотой зубочисткой в свете луны, сидясмирно в своем кресле, и очаровательные, с тягучим взглядом и ловкими движениямикак извивающаяся змея, сказал он, эти слизняки, сказал он. Нет ни однойтурецкой бани, где бы ты не столкнулся бы с ними, они играют в кости наступеньках у воды, спотыкаешься о них, говоришь пардон, как это присталочеловеку много повидавшему, даже не обращают внимания, они продолжают играть,эти надушенные. Вытягиваешь ногу, скребешь ногтем большого пальца спину одногоиз этих намазанных этими проклятыми ароматизированными маслами, чтобы привлечьего внимание в каком-то смысле, вода журчит грязноватая и манящая. Скребешькакое-то время, но это равнозначно тому, как бы ты скреб церковную стену столстым слоем штукатурки.
Наступил наконец-то, однажды,тот самый час после двенадцати, когда мне захотелось шербета и холодной воды,чуть было кондрашка не хватил от этого каприза, разгуливая по окраинам с этойленивой мыслью в голове и с кучей детей за мной.
- Это и есть дьявол! сказалкакой-то грубиян рассматривая меня, но было так жарко, что ему стало все равноот того, что он говорит да и мне было все равно.
Я был одет по западноевропейскоймоде, и это помогало мне в каком-то смысле, я мог обмахиваться цилиндром, но внедостаточной мере, стояла липкая, базарная жара, свет просачивался в мирподобно нуге, пачкая его. Не знаю от чего, но я чихнул, и от чихания в жарепоявилась дыра, и в дыре появился расфуфыренный и по-зимнему одетый грек,который начал заманивать меня как раз к тому чего я больше всего желал, шербети турецкая баня. Две колючие и карликовые акации разорвали мою одежду, я сорвалодну колючку и подстегнул ею моего грека, который послушно увеличил шаг. Дорогапродлилась до бесконечности посреди превратившихся в пепел деревьев икрасноватых церквей и зловонных луж, бездельничающие под ряской и водянойчечевицей. Кто знает, куда я шел и откуда я шел. Южное орудие прогремело надгородом, возвещая западное время. Вдруг стало четыре часа, и солнце село чуть косонад нами, показывая нам реальное время. Мы оставили позади себя пустыню и поля,толстые и засаленные бояре заманивали нас из кафе, сладкие ароматы окутали нас,бестолковые вина, огромные похоти порхали над нами, побеждая нас. Позади грекая шел по узким и пыльным улицам.
- Сейчас мы будем на месте!сказал он, и в его глазах засияла победа, сказав это.
Пар турецкой бани ударил нам влицо задолго, я сощурился и увидел покосившуюся вывеску, разрисованную краснымии зелеными красками: «Турецкая баня» а чуть дальше потеющий толстяк, бросающийв нашу сторону желтый счастливый взгляд. Я приблизился настолько, насколько ямог и начал соскребывать ногтем тот желтый взгляд и изучая его. Толстяк открылрот и сказал:
- Добро пожаловать! и из егорта, после того как он сказал эти слова, возник глаз, который слащаво посмотрелна нас.
- Давай войдем! сказал грек ихолодный пот начал струиться в моем теле.
Откуда-то, солнце сделалосьмаленьким как голова мертвого ребенка. Толстяк улыбнулся из стены показывая,что и ему хочется плова и, брызгая слюной, этот толстяк сказал вновь:
- Добро пожаловать!
Косо поблескивая, вывесканаклонилась к нам и буквы, красные и зеленые, слились в моем уме, соединяясь:«Турецкая баня», прочел я. Толстяк Трималхио кивнул головой в знак согласия, и медлительнаядверь открылась в нашу сторону. Мы ступили на малахитовые плиты в прохладную ивечную полутень. Тонкий и благоухающий дымок окутал нас и кто-то, раскуриваякальян, сидя по-турецки перед ней и лениво пуская дым, сказал:
- Я здесь хозяин!
Радуясь за него, что он хозяин,я сказал:
- Я рад за тебя!
Журчание воды слышно былооткуда-то издалека. Мой грек исчез бог знает куда, мне было все безразличнокогда я сказал:
- Я хотел бы искупаться!
Он посмотрел удивленно на меня,поднялся, тощий и длинный, и с неопределенным голосом сказал:
- Пусть будет так! и хлопая владоши появились два жирдяя, которые взяли меня под мышки и потащили. Когда мыдошли до воды меня толкнули, и я упал в бассейн как в корыто. Один из нихбросил мне ну очень потрепанную книгу, сказав:
- Прочти ее, чтоб убить время!
Книга плыла по воде, открытая и,протянув ее к себе, я прочел: «И этих прелюбодеев оставшихся еще со временАссы, его отца, истребил их.»
И чуть ниже:
«Он почитал Ваала и поклонялсяему и этим разозлил Господа Бога Израиля, точно также как это сделал его отец.»Утешив свою душу этими словами, и тогда книга пошла ко дну, так что ничегонельзя было разглядеть. В блаженстве от прочитанных слов я прогулялся туда-сюдав воде, которая была то теплой, то холодной, и там, где она была чуть теплее, яразлегся на ступенях, пытаясь вздремнуть. Когда я проснулся, было много шума,но непонятного, и приятный мрак простирался над нами, и журчание водынапоминало о том, что произошло, и где мы находимся. Белесый толстяк сновалвокруг меня, даже разлегся рядом и, увидев мой хвост, возрадовался как дураквсе рассматривая его, в конце сказал:
- Могу я его потрогать? и дажепротянул руку похожую на кабачок, желая взять меня за хвост. Белые пятна, светящиесятела барахтались вокруг меня, бестолково хихикали, зелененькие и помешанные.Мой толстяк охнул, как это случается тогда, когда проглатываешь слишком большойкусок еды, которая тебе нравится, и сказал:
- Да подожди ты, ничего же негорит!
Я встал на ноги и махнул емухвостом под нос, но видно это ему очень понравилось, потому что он изменился влицо – из белого сделавшись красным, и издал звук, напоминающий мычаниезаколотого животного. Шалости вокруг меня усиливались и тогда, одним прыжком, яподнялся над ними, крыша раскрылась передо мной и вскоре я уже был в пылипосреди улицы, и, стекая с меня, вода собралась вокруг меня, становясь всебольше и вонюче, превратившись в огромное болото, которая начала меня поглощатьсонливо.
3. Ссора пандидаскалов
Утро похожее на алкоголь окуталанас в конце, бледные и высокие стояли мы в наших креслах и непреклонные. Прохладаночи и мгла собрались в орбиты наших глаз, без неисполненных желаний мыочутились на поле. Прохладные и естественные птицы, мысли больше не обходилинас стороной оторопело. Небо цвета синьки покорило нас, из другого мира издругой жизни и других случаев.
Замок собирался красноватыйнашему взору. Мы ступили на узких улицах, привередливые собаки смотрели на нассо злостью, мы не обратили на них внимания и, пройдя, заставили мир раскрыться.Похожие на груди, бестолковые башни смотрели на нас с неба. Те куранты вдругначали возвещать точное вечное время:
- Настал час! сказал какодемон.Пошли!
Я пошел за ним и скоро мыочутились на круговой площади со многими фонтанами, обитаемая драконами ипризраками. На огромном здании, чем-то похожее на мэрию, развевалисьмногоцветные флаги. Никто нас не встретил, но какодемону, кажется, это было всеравно.
Конгресс пандидаскалов начался,когда мы дошли. Кто-то с лейкой орал что-то с трибуны, и старые господа двигалисвои слуховые рожки в такт с тем, кто суетился. Какодемон Кантемира потащилменя за собой, и мы сели за стол президиума, где четыре какодемона с кислымифигурами руководили работами. Я создал себе морду как можно кислее и началслушать. Тот с лейкой продолжал орать что-то непонятное для моего мозга, нопоскольку все, казалось, слушали его, попробовал и я это сделать, хотя мне этоне удавалось длительное время. Я был, скорее всего, очарован движением слуховыхрожков тех, что сидели в зале. Неожиданно, как сквозь туман, я начал понимать.Разговор шел о фасоли, которую греки называют kyamos, и которую Пифагора воздерживался кушать. Икак он, то есть Пифагор, ненавидел поваров, охотников, яремных волов и барана.
Часть пандидаскалов оставилисвои слуховые рожки и начали аплодировать, остальные смотрели угрюмо. Когдааплодисменты стихли, старый пандидаскал, у которого слюни текли по углам рта,попросил слово и какодемоны из президиума дали его. Он подошел к трибуне,достал откуда-то фарфоровый протез и тактично поставил его себе в рот. Послетого как он его себе поставил, он выпил воды из графина и начал так:
- Пифагором был прежде всегоАйфалидес, сын Гермеса, потом Еуфорбос , потом Гермотимос, потом Пирос, рыбакиз Делоса, и в конце, после всех этих, был Пифагор. Здесь он подавился и несмог долгое время говорить из-за кашля, но кашлял он так хорошо, что всеподумали, что он продолжает говорить и они утвердительно кивали, а когда онзакончил кашлять – они зааплодировали, но в этот раз другая половинапандидаскалов. Он не закончил, как было я подумал, потому что он сказал:
- А теперь посмотрим, чтоговорит Ямбликус по этому поводу.
И он начал описывать банкет,организованный Пиросом, рыбаком из Делоса, когда он выдал замуж свою вторуюдочь за некоего Бронтинуса, доверенное лицо тирана Поликрата, в год, когдафасоль kyamos обильно родила.
Зима внезапно наступила на нас,в то время как старый пандидаскал говорил, окна открылись выдернутые и веселые,и снегопад спустился на нас, эта метелица застелила нам глаза. Я посмотрел.Большие сугробы повалили на площадь, и вечный свет стал просачиваться с небавновь и вновь. Не смутившись, старый пандидаскал говорил:
- Но что это такое – фасоль,которую греки называют kyamos?
Он хлопнул в ладоши и две слугипринесли огромную миску, от которой исходил пар и большущую ложку и поставилиее перед ним. Он сунул ложку в миску, громко проглотил слюну, потом началкушать, больше не обращая внимания ни на что.
Перед тем как проглотитьследующую порцию он сказал:
- Она божественна!
Пандидаскалы из его лагерязааплодировали счастливые. Жадно, тот, что стоял у трибуны, быстро доелсодержимое миски, удовлетворенно рыгнул и в конце сказал:
- Пифагор делал точно также!
- Один пандидаскал отпустил свойслуховой рожок и, подошедши к трибуне, зарекомендовал себя как доктормедицинских наук и, вынув трубку, поставил ее к животу тому, кто кушал фасоль kyamosи постоял так некоторое время, слушая, что происходит в пузе этого. Потомпослушал его пульс, посмотрел язык, которого оратор послушно высунул как можнобольше, и в конце объявил его совершенно здоровым. Грянуло громкое «Урааа!» ипобежденные пандидаскалы угрюмо покинули зал.
4. Банкет пандидаскалов
Банкет пандидаскалов начался где-тооколо восьми вечера в здание мэрии. Кто-то остановил метель, и площадь сфонтанами была освещена тысячами факелами. Призраки фонтанов начали грациозныйтанец, взвихривая снег, словно в фейерверке и прославляя пандидаскаловпобедителей. Сотни разноцветных карет привозили пандидаскалов оттуда, где имзахотелось быть перед началом торжества, и оставляли их перед мраморнойлестницей здания мэрии, на которой две слуги в ливреях подметали все времяснег, взвихренный колесами карет. Множество мирных жителей города собрались излюбопытства на площади и из-за их горячего дыхания снег неожиданно начал таятьи собираться в маленьких серебряных лужах. Приглашенные продолжали приезжать икогда появились какодемоны, которые руководили конгрессом, толпа узнала их иначала кричать ура и аплодировать. Они повертели своими хвостами удовлетворенно,в то время когда люди отвечающие за порядок пробивали им дорогу, чтоб они моглипройти, используя для этого короткие и суковатые палки. Полуофициальныйхудожник быстро нарисовал картину пером, в которой можно было легко различитьздание мэрии и тех четырех какодемонов размахивающие хвостами. Был награжденорденом Золотого Пандидаскала иповышен в звании Кавалер Города.Призраки спели в его честь короткий прославляющий гимн, потом был оставлен впокое.
